Яндекс.Метрика
7 декабря

«ЛИТбез»: "Жизнь можно сравнить с перемещением от одной идеи к другой". Интервью с художницей Евгенией Елковой

Часы работы МБУК ВЦБС:
Вт - Пт 11:00 - 19:00
Сб - Вск 10:00 - 18:00
Пн - выходной
Последняя пятница месяца - сандень

Контакты
Банковские реквизиты
Copyright © [МБУК ВЦБС 2003-2017] 

Муниципальное бюджетное учреждение культуры
"Владивостокская централизованная библиотечная система"

Владивосток  [vladlib.ru]
В русской народной сказке «Гуси-лебеди» героиня не сразу соглашается использовать возможности, которые предлагает ей жизнь в виде даров от печки, яблони и реки. И, конечно, далеко не всегда эти дары от жизни так же привлекательны, как «домашние пшеничные пирожки, сливочки и садовые яблоки». Но зато и выбор предполагают самостоятельный, а не сделанный за тебя кем-то, и необходимость проявить мужество, чтобы сделать этот выбор. Разговор о принятии возможностей от жизни, о внутреннем зове и о том, что делает сильнее, в интервью с художницей Евгенией Елковой, участницей отчетной выставки Владивостокской школы современного искусства (ВШСИ) «Круговая порука». 

- Женя, я хочу сейчас поговорить немножко о том, что касается выставки ВШСИ в Арт-этаже, в мае она кажется была? В июне! У тебя там была серия портретов, абстрактные работы, но под каждой работой было подписано кто это, то есть можно было как-то внутренне сравнить, если ты знаешь человека. Как эта техника называется? Что ты за материалы использовала? Я у тебя там опознала яичную скорлупу и, кажется, эпоксидную смолу или клей?

- Это был клей. Можно сказать, что это смешанная техника.

- Как у тебя работа над этими портретами шла? Ты с человеком общалась в течение времени какого-то?
- Времени обучения на курсах ВШСИ.

- То есть они и не знали, когда вы общались, что ты создавала себе о человеке какое-то ощущение, отпечаток что ли. И потом уже соответственно этому искала форму, как это выразить? 

- Да. Как я сама считаю, несколько человек были очень точные попадания, и кто-то согласился, что это прямо вот: «я! Это я!», то есть они себя узнали. А несколько человек, там мое внутреннее ощущение от своих работ такое: «не уверена!».

- А когда ты эти работы делала, у тебя уже было художественное образование?

- Незаконченное художественное училище, три с половиной курса ВХУ.

- Кто у тебя вел класс?

- Николай Николаевич Лагирев. Сейчас он, по-моему, не преподает.

- Там же педагог как гуру своего рода выступает?

- Я поняла вопрос. Я сперва хочу рассказать, как я попала в училище. Очень случайно. У меня уже на тот момент было высшее образование, издательское дело, и мне, в принципе, не хотелось идти еще куда-то обучаться. Хотя, я всю жизнь рисовала, но на тот момент не было желания особенного как-то это развивать. И вот моя подруга, которая очень сильно хотела учиться, просто позвала меня с собой, и я не знаю почему, но я согласилась. Тогда директором был Николай Михайлович Тимофеев, человек с удивительной способностью похвалить так, что тебе от этого становилось плохо. Я помню, что на первом просмотре он сказал мне, что все плохо, но все хорошо. Я рыдала в три ручья. А он мне взял и сказал: «Хочешь учиться – приходи!». И вот так я, собственно, попала в училище. И хорошо, что попала, потому что на тот момент я очень сильный скачок сделала и в рисунках и в живописи. А я не тот случай самоучки, которая опа! - и начала бы все сама делать с академической точки зрения правильно. Есть люди, которые этим обладают, я же на тот момент пришла к своему потолку, у меня уже были свои привычки, и, возможно, с точки зрения современного искусства то, что я делала, было неплохо! А с точки зрения академизма мне нужно это было ломать и переучиваться. И вот Николай Николаевич, в общем-то, сделал хорошую штуку, я считаю. Так что училище для меня - это везение. Второе везение – это ВШСИ.

- Во Владивостокскую школу современного искусства тебя тоже подруга затянула?

- Да! Кира Евсеенко. А потом я познакомилась с Яной Гапоненко, которая очень часто приходила в кафе, где я работаю и была мне очень симпатична. Извини, что так нелогично рассказываю, но вот что я хотела сказать: после художественного училища появляется ощущение того, как должно быть «правильно», четкое понимание: вот это хорошо, а вот это плохо. И я думаю это то, против чего современное искусство идет как раз. Это я к тому, что после художки появляется такая призма академизма, и ее очень сложно сломать, когда ты там три с половиной года все «правильно» делала, рисунок, живопись; ты знаешь, как хорошо, как плохо, когда тебя там оценивают три года.

- А современное искусство, ты сказала, это ломает?

- Расширяет. Вот когда открылся ЦСИ «Заря», новое выставочное пространство, и я была тем человеком, который приходил туда, смотрел, и не понимал, почему люди называют это искусством. И одновременно внутри появлялось какое-то странное ощущение, которое не могло спорить с тем, что это искусство. Разум спрашивает: «Почему?». А сердцем, душой ты чувствуешь: «Да! Это искусство!». Нужно было для себя найти ответы: «Почему это называется искусством? Почему это ценится? Почему это кто-то понимает, кто-то не понимает?». Это был следующий шаг у меня.

- Вот смотри, мы же не идем туда, в чем у нас нет чувств или эмоций. Тебя же это «зацепило» до того, что ты захотела узнать, почему это так работает, почему я это сердцем принимаю, а как это головой принять. Я так понимаю, для тебя это важная сфера жизни?      
 
- Теперь да.

- Потому что для тебя это стало способом самовыражения?

- Это… В принципе, жизнь мою сейчас можно сравнить с перемещением от одной навязчивой идеи к другой навязчивой идее. Я как по кочкам прыгаю. Если появляется идея, и если тебе она там внутри кажется точной, то ее нужно реализовать. Неважно как, просто ты будешь это делать. И вот получается, что ты от одного прыгаешь до другого. Это все, это ты попал… Механизм, который заработал, и остановить его уже нельзя.

- То есть срабатывает какая-то чуйка, когда появляется идея, и ты ее как бы внутри слушаешь и отслеживаешь: «да» или «нет»?

- Так примерно и происходит. Будто откуда-то, не знаю, откуда, появляется семечко, и потом оно начинает прорастать потихонечку. А там уже – что распустится!

- Мне кажется, художники так и работают - с образами. То есть, внутри у них есть образ чего-то, что они потом выводят наружу. И я думаю, это честнее, когда ты находишь подходящий способ своему внутреннему выразиться через внешнее. И еще мне кажется, что это не вся правда, когда говоришь: «Я хочу сообщить что-то миру». Мы всегда делаем для себя. Мы может еще не знаем, с чем мы хотим, с чем мы в состоянии столкнуться из своего внутреннего, но мы уже это делаем! 

- Кстати, вот про внутреннее и внешнее. Как раз переломным моментом среди выставок в ЦСИ «Заря» для меня стала выставка «Её», кажется работы девяти художниц. Именно после этой выставки возникло как раз желание узнать изнутри, что же это такое. Я просто помню, что когда эти работы смотрела, «Женщина — лотос», другие работы из этой серии, то у меня появилось некое такое разделение, что академизм переносит на холст что-то извне, внешнее, а то, что я видела там, это вот отсюда исходит (показывает себе на солнечное сплетение). Это два разных способа изобразить, два разных источника, которые просто потом себя проявляют. Я тогда думала об этом, и вот, может ответ для меня самой: у человека внутри может не быть академического портрета, или пейзажа, или натюрморта. У него может быть вот так, как на этой выставке, и кто сказал, что это менее важно, чем академический пейзаж, менее значимо.

- Я знаю, что ты путешествовала по Азии: Корея, Япония. И музеи посещала, соответственно. У тебя не было такого, что ходишь часами по пространству, где искусство, и у тебя наступает пресыщение?

- Оно случилось в Корее. Я даже, когда была в Токио, поубавила количество посещений музеев. Потому что первое такое большое место в Азии, куда я попала, в Пекине «Зона 798». Когда-то это был какой-то большой завод – куча цехов, совершенно невообразимая территория по размеру. А потом, в восьмидесятые годы завод закрылся, и в девяностых это место постепенно оккупировали художники. Теперь там огромная территория, напичканная мастерскими, куча галерей, и в основном представлен не академизм. Когда я туда попала, то поняла: «Вот – это место, где мне действительно интересно». И тут у меня начался какой-то абсолютно голод в плане искусства. Я начала все поглощать жадно, ходила, смотрела. То же самое было в Сеуле, там я, по-моему, ноги погнула, пока ходила по галереям. То есть, у меня это был период, когда мне нужно было смотреть. И что самое удивительное, ты видишь там людей, которые ходят семьями по галереям, смотрят, и никто из них не возмущаются и не говорят, что это не искусство. И это нормально.

- А вот ты говоришь, что тебя как прорвало, что почувствовала голод по искусству, и этот голод требовал утоления. А что ты сейчас делаешь в таких случаях, ведь у нас во Владивостоке не так уж много выставочных площадок?

- Вот зимой собираюсь съездить в Сеул и посмотреть, что там нового в «Лиум» и еще в ряде галерей. Ну а так – интернет велик! А так, здесь, конечно, да, несколько не хватает, когда ты уже видел в другом городе, сколько всего может быть, и какое это разное, прекрасное. Мне в Сеуле повезло, я попала на выставку Ренуара, привезли Ренуара. Я «прыгала» от современного искусства к Ренуару. И у меня внутри никакого спора не происходило, что это правильное, а это нет – и слава Богу.

- А можно ли это назвать потребностью в красоте?

- Интересный вопрос. Наверное, я ни одно из явлений в своей жизни не рассматриваю отдельно от всего, скажем так. Просто все, что происходит, вплавляется в мою действительность, встраивается в какие-то внутренние связи, все эти музеи, впечатления, которые я получила там, для меня это сейчас даже способ жить, я даже не могу сказать, что это просто потребность в красоте.

- Это жизнь обогащает?

- Для меня да. Не было бы ВШСИ, у меня в голове не произошел бы некий переворот, расширение взглядов. То есть до ВШСИ я рисовала, рисовала и рассматривала… ну, скажем так, мои работы были в плоскости. Появилось ВШСИ в моей жизни, и я поняла, что выражать себя можно не только таким образом. И появились объекты.

- Можно ли сказать, что ты нашла себе там единомышленников? Людей, с которыми ты говоришь на одном языке?

- Я вообще мало с людьми говорю, на самом деле. Но отвечая на вопрос, скажу, что это очень здорово, что в ВШСИ собрались люди, которые задавались вопросами, подобными моим. И очень здорово оказаться вот в этой ячейке, где тебе не нужно что-то доказывать. То есть вы понимаете, о чем вы говорите.

- Не надо отстаивать, занимать бойцовскую позицию… 

- Да, не надо отстаивать. Это удивительное чувство, когда ты озвучиваешь какую-то идею, и другой человек поймал это — твое понимание идеи, а это значит, что идея хорошая. Даже не знаю, как объяснить еще.

- Ну, поймал, это так и есть. Вы существуете в общем информационном поле, это считывается.

- Вот озвучь я человеку некоему идею, и он так отреагирует: «Хмм. Что это? Это что-то странное!», и что самое интересное - меня это не так уж сильно будет волновать. Что кто-то не поймет. Потому что у меня появились люди, которые слышат и понимают. Это здорово!

- Это связи, конечно. Делает ли это тебя сильнее?

- Я думаю да, делает. Тоже такой момент наблюдаю: раньше я про себя не могла сказать, что я художник.

- Ты говоришь, что ты не могла сказать про себя: «Я — художник!». И я так поняла, что, когда ты стала частью ВШСИ, ты с этим синдромом распрощалась, ты приняла тот факт, что ты художник.

- Да, в ВШСИ я начала себе позволять и быть художником и абсолютно серьезно к этому относиться. А до этого мне было так неловко, если про меня говорили: «Вот это Женя. Она художник». Мне было стыдно это слышать. Есть же люди, которые делают совершенно потрясающие вещи и испытывают то же самое, вот это ощущение непозволения себе. Так что с этим позволением в моей жизни тоже что-то расширилось.

- А вот смотри, наша жизнь ведь не состоит из одного аспекта. Скажем так, если состоит из одного аспекта, то это довольно однобоко. Ты сама сказала, что расширилась жизнь. То есть в ней больше появилось каких-то секторов. И вот ты говоришь, что пришла в некое общество и там ты себе позволила быть художником, то есть принять себя, как художника. Наверное, какая-то работа внутренняя произошла, чтобы ты согласилась: «Да, я художник». Как ты думаешь, можно ли эти параллели на другие сферы твоей жизни перенести? 

- Думаю, да.

- То есть, тоже был момент принятия?

- Да. Когда ты попадаешь в общество, где люди со здоровым восприятием себя и других, то и твое собственное отношение к себе меняется.

- Помнишь, когда мы с тобой сидели в кафе, и ты рассказала про своего знакомого, который мучается от того, что он живет и работает в другой стране, ему там плохо. А ты сказала, что то, от чего он мучается, тебя бы, наверное, не напрягало бы.

- Да, он воспринимает это только как работу, а я бы воспринимала это как возможности, кроме работы, увидеть много чего еще.

- А ты человек города или ты человек острова?

- Я живу в городе своим островом, скажем так. На самом деле для меня нет четкого предпочтения, где бы я хотела жить – в лесу, в доме за городом или в городе - миллионнике. Потому что мне всегда хорошо с собой, и где это «с собой» мне абсолютно не важно. Красиво везде. Красиво во Владивостоке, красиво в деревне. Я везде найду что-то такое, что меня успокаивает. Конечно, в неблагополучном районе Кейптауна мне будет плохо, наверное. А так вот нет места, куда бы мне хотелось конкретно, с четкими границами и намерениями.

- А есть ли во Владивостоке для тебя места важные, значимые, любимые?

- Владивосток! Весь Владивосток. И я знаю, что этот город никогда меня шибко не обижал. У меня есть знакомые, которые переехали отсюда, и я помню, как они говорили: «Этот город меня не любит. Он обижает меня, он не дает мне это, это и это!». И вот это то, чего я не чувствовала никогда. Всякое было, но никогда он меня не обижал.

- Вот ты говоришь, что город тебя никогда не обижал. Значит это, что он к тебе расположен, тепло относится. Что бы ты выбрала из материалов, чтобы Владивосток рисовать?

- Акварель! Это первое, что приходит в голову. Что из училища я больше всего для себя вынесла – акварель, уголь. Да, даже, наверное, масло не настолько, насколько акварель и уголь. Если я вдруг буду работать маслом, то это будет выглядеть, как акварель, прозрачненько, тоненько. Просто масло очень пластичное, и с ним можно делать что хочешь. Владивосток – я его таким вижу, прозрачным, и вот эту прозрачность, наверное, только акварелью можно передать. Вода, небо.

- А вот у тебя было девять портретов на выставке «Круговая порука», объемных, и тебе поставили бы условие, что десятым – Владивосток!

- Я бы, наверное, работу не стала бы делать тогда, если б меня обязали, я бы сказала: «До свидания!». Но если пофантазировать... Вот первое, что мне сейчас в голову пришло – это бутылка с посланием. Морское письмо!

- Бутылка коричневая или зеленая?

- Зеленая! Любимый цвет!